четверг, 21 июня 2012 г.

Р. Д. Брэдбери "Вино из одуванчиков". Да здравствует лето!

Печальное известие о смерти Рэймонда Дугласа Брэдбери оказалось для меня еще и постыдным напоминанием о том, что я так и не удосужилась ознакомиться с большей частью творчества этого гения фантастического жанра. Если говорить откровенно, кроме основных сведений о содержании его произведений, а также прочитанной в ранней юности паре-тройке рассказов, ничто более не подкрепляло мое интуитивное восхищение талантливейшим американским писателем.
Как ни странно, моя рука потянулась в сторону не самого популярного и общеизвестного произведения – «Вино из одуванчиков». И я не прогадала.
Возможно, это смешно и глупо, что среди многогранного творческого наследия писателя-фантаста мною была выбрана повесть, не имеющая ну никакого отношения к фантастике. Но я никогда, слышите, никогда не читала такой теплой, вкусной и летней истории. Одно лето из жизни братьев Сполдингов, десяти и двенадцати лет от роду, напомнило мне запах свежескошенной травы, вкус липких коричневых ирисок, мягкость синих мокасин с нарисованными вишнями, первые заверения в дружбе навсегда и первые горькие слезы.
Мир детства – это ежедневные, ежеминутные открытия, это глубочайшая, не стиснутая образовательными рамками философия, это радость предвкушения и блаженство тела и духа.

– Хлеб с ветчиной в лесу – не то что дома. Вкус совсем другой, верно? Острее, что ли…

         Дуглас и Том не являются высокопарным примером братской любви, дружбы и верности. Они обычные мальчишки, которые могут радостно подраться от наплыва чувств и обсудить под одеялом самые сокровенные тайны при свете светлячков в банке. Каждый их день состоит из тысячи важных открытий, каждый день непохож на другой, каждая секунда наполнена движением. И вино из одуванчиков, несомненно, является полноправным героем произведения.

Вино из одуванчиков.
   Самые эти слова – точно лето на языке. Вино из одуванчиков – пойманное и закупоренное в бутылки лето.

            За что еще я полюбила эту медово-тягучую повесть? За отсутсвие символов. Все мы помним, что “сигара – это иногда просто сигара”, но все же ищем скрытый смысл и подводные камни в каждом чихе автора. А тут все просто. Мальчики – это мальчики, вино – это вино, а лето – это лето. Ах да, и конечно же теннисные туфли – это просто теннисные туфли.

…какое это чудо – сбросить с ног зиму, скинуть тяжеленные кожаные башмаки, полные снега и дождя, и с утра до ночи бегать, бегать босиком, а потом зашнуровать на себе первые в это лето новенькие теннисные туфли, в которых бегать еще лучше, чем босиком. Но туфли непременно должны быть новые – в этом все дело. К первому сентября волшебство, наверно, исчезнет, но сейчас, в конце июня, оно еще действует вовсю, и такие туфли все еще в силах помчать тебя над деревьями, над реками и домами. И если захочешь – они перенесут тебя через заборы, тротуары и упавшие деревья.

Лето – это вечера на веранде, повешенные качели, игры допоздна, тысячи повторяющихся обрядов и новых мыслей. Это Машина Счастья, которую нет нужды изобретать, достаточно лишь заглянуть в окно счастливой семьи Лео Ауфмана. Это урчащий ход косилки по сочной траве, это любовь, неподвластная календарю, это ожившая в устах полковника Фрилея история великой страны.
Каждая бутылка солнечного напитка хранит в себе воспоминания об уехавшем друге, о забавных и опасных приключениях, о бабушкиных ужинах и о большой-большой любви к жизни.
И в единении с природой Дуглас приходит к выводу о том, что все кончается: люди умирают, лето подходит к концу, теннисные туфли к сентябрю становятся бесполезными. Но каждый день прожитого лета остается в памяти, а впереди еще много-много летних месяцев, которые только нужно немного подождать.

Июньские зори, июльские полдни, августовские вечера – все прошло, кончилось, ушло навсегда и осталось только в памяти.
Теперь впереди долгая осень, белая зима, прохладная зеленеющая весна, и за это время нужно обдумать минувшее лето и подвести итог. А если он что-нибудь забудет – что ж, в погребе стоит вино из одуванчиков, на каждой бутылке выведено число, и в них – все дни лета, все до единого. Можно почаще спускаться в погреб и глядеть прямо на солнце, пока не заболят глаза, а тогда он их закроет и всмотрится в жгучие пятна, мимолетные шрамы от виденного, которые все еще будут плясать внутри теплых век, и станет расставлять по местам каждое отражение и каждый огонек, пока не вспомнит все, до конца…

При большом желании в интернете можно найти рецепт вина из одуванчиков. И если хорошо постараться, этот солнечный напиток получится не хуже, чем у дедушки Сполдинга. А я хочу когда-нибудь купить желтый пятицентовый блокнот и желтый карандаш фирмы Тайкондерога и записать все-все свои летние мысли и повседневные дела. И да здравствует лето!

вторник, 24 апреля 2012 г.

С. Лем "Солярис". Одна река.

Рано или поздно каждый из нас обещает начать себе новую жизнь: бросить курить, заняться спортом, найти достойного партнера и сказать начальнику, что он самодур. Вы когда-нибудь слышали о человеке, который занялся всем этим сразу и в тот же вечер? Лично я – нет. Обычно мы принимаем твердое волевое решение начать завтра. Кстати, за это я завтра и люблю. Завтра я решительно откажусь от пирожка в пользу шпината, встану в половину шестого утра и бодрой трусцой выбегу на пробежку, отправлю резюме в компанию своей мечты… Но это все – завтра. А сегодня да здравствует пирожок с повидлом (а лучше два или даже три), сонное потягивание в воскресный полдень и унылый офис с понедельника по пятницу. Итак, мы ложимся в постель в предвкушении. Но вот незадача – завтра обязательно что-то пойдет не так. То ли шпинат в магазин не завезли, то ли будильник сломался, то ли злобный провайдер отключил Интернет. И мы принимаем еще более волевое решение – начать с понедельника. А в понедельник опять нет шпината, и с провайдером не разобрались, и настроения нет… И так все тянется неделю за неделей, а мы лишь вздыхаем и грустим о том времени, когда с фигурой и здоровьем все было тип-топ, рука не тянулась к сигаретам, работа приносила удовлетворение, а каждое утро – радость и предвкушение новизны. И мы впадаем в меланхолию по вечерам, кусаем себя за то, что сделали не так, вспоминаем людей, которых несправедливо выставили вон из своей жизни, и тоскливо мечтаем о возможности вернуть упущенный момент, исправить, извиниться, оценить по достоинству.

Насколько я понимаю, Крис Кельвин к моменту прибытия на Солярис ничем таким не страдал: ни вечерними меланхолиями, ни проблемами со сном и аппетитом, ни тоской по прошлому. Как и положено матерому космическому волку, он явно был уверен, что ему по плечу любые проблемы, вселявшие панику в души его коллег. Наверное, он был готов к различным поворотам событий: к эпидемиям, встречам с недружелюбной флорой и фауной, ошеломляющим открытиям. Единственным, чего он никак не ожидал, была встреча с Хари.

Комната была наполнена угрюмым красным сиянием. Мне было холодно и хорошо. Напротив кровати, под окном, кто-то сидел в кресле, освещенный красным солнцем. Это была Хари. В белом платье, босая, темные волосы зачесаны назад, тонкий материал натягивается на груди, загорелые до локтей руки опущены. Хари неподвижно смотрела на меня из-под своих черных ресниц. Я разглядывал ее долго и в общем спокойно. Моей первой мыслью было: "Как хорошо, что это такой сон, когда знаешь, что тебе все снится". И все-таки мне хотелось, чтобы она исчезла.

Бывают такие сны, когда все происходящее слишком реально, и хочешь крикнуть – а рот лишь открывается в безмолвии. И тогда наступает паника. И уже не замечаешь деталей и неправдоподобности происходящего – один животный страх. Кельвин сумел сохранить голову на плечах – он смог заметить основную деталь.

Хари выглядела точно так же, как тогда, когда я видел ее в последний раз живой, а ведь тогда ей было девятнадцать. Сейчас ей было бы двадцать девять, но, естественно, ничего не изменилось - мертвые остаются молодыми.

И веря, и не веря в то, что перед ним его Хари, Крис начинает серию опытов над ней и над собой – то в попытках доказать себе, что все же он ее не убивал, то в желании понять, кто эта незнакомка, столь блестяще играющая роль его жены. И даже тут проснувшаяся заново любовь к Хари не мешает герою вновь ссориться без причины и ставить над ней опыты, а точнее - убивать. Он пытается связать ее в постели, в которой несколько часов назад занимался с ней любовью, отправляет сгорать на околопланетную орбиту, проводит опыты над ее кровью. Он снова и снова убивает Хари, как убил много лет назад, не переставая при этом любить. Возможно, категория «убийство» неприменима к бессмертному сгустку нейтринных молекул. Но нейтринные молекулы – это одно, а живая, теплая, любящая Хари (пусть даже в платье без молнии на спине и с младенческими пятками) – это совсем другое!

- Ты женился бы, если бы меня не было?
- Нет.
- Никогда?
- Никогда.
- Почему?
- Не знаю. Я был один десять лет и не женился. Не будем об этом говорить, дорогая...
У меня шумело в голове, будто я выпил по крайней мере бутылку вина.
- Нет, будем, обязательно будем. А если бы я тебя попросила?
- Чтобы я женился? Чушь, Хари. Мне не нужен никто, кроме тебя.
Она наклонилась надо мной. Я чувствовал ее дыхание на губах, потом она обняла меня так сильно, что охватывающая меня неодолимая сонливость на мгновение отступила.
- Скажи это по-другому.
- Я люблю тебя.
Хари уткнулась лицом в мою грудь, и я почувствовал, что она плачет.

Представьте, что вы убили своего любимого кота. А он вдруг получил чудесную возможность воскресать. И вот вы снова с ним играетесь, нянчитесь, гладите его мягкую шерстку – и убиваете вновь. А наутро все повторяется заново – поиграли-убили-поплакали-поиграли-убили – и так без остановки. А теперь представьте на месте этого несчастного кота самого преданного вам и любящего человека. Что, все еще тянет поговорить о тонкой натуре Криса Кельвина?

И как удобно все решается без его участия. Такой-сякой злобный Сарториус взял и аннигилировал Хари, а Крису осталось лишь скулить вслед своей вновь потерянной любви. Как же удобно, когда все происходит само по себе! Как те далекие 10 лет назад, когда, собирая вещи, Крис знал, что Хари покончит с собой, но предпочитал не верить, поддавшись желанию проучить жену.

По сути, космос, другая планета и куча умных слов – обычный антураж. Как диван на сцене театра. Извечный вопрос о честности перед самим собой, о мужестве и об умении признавать свои ошибки лишь перенесен со среды обыденной на подмостки других планет, словно подталкивая нас к мысли о том, что невозможен контакт с другим разумом, пока со своим мы не в ладах.

Что же получается? А получается то, что «Солярис» говорит нам совсем не о космосе и моделях пространства-времени, не о достижениях и провалах науки и техники, а всего лишь о простых человеческих чувствах, от которых не убежишь ни в другой город, ни на другую планету, как не убежишь от самого себя. И человек, освоивший космические пространства и прогрессивные технологии, все так же совершает ошибки, мучается от раскаяния и льет слезы над тем, чего уже не вернешь. Мораль сей басни проста до безобразия, а первым выразил ее, если верить историкам, еще Гераклит Эфесский, который сказал о том, что в одну реку дважды не войдешь. Даже если эта река течет на другой планете, и не река вовсе – а так, пустяки, какие-то 17 биллионов тонн живого Океана.

Вот такой вот необычный космический роман совсем не о космосе.

вторник, 16 августа 2011 г.

Суад "Сожженная заживо". Две жизни одной женщины.

Это случилось на западном берегу реки Иордан, в забытой Аллахом деревушке, где лопается на солнце перезревший инжир, блестят наливными сочными ягодами виноградные гроздья, подолгу пасутся на холмах стада коз, мужчины ежедневно избивают своих дочек и сестер, а матери душат новорожденных дочерей.

Я девушка, а девушка должна идти быстро, низко опустив голову, словно она считает шаги. Глаза ее не должны ни подниматься, ни уходить вправо и влево от дороги, потому что, если вдруг встретятся с глазами мужчины, вся деревня сочтет, что она шармута.
Если замужняя соседка, или старуха, или кто угодно заметит девушку одну на улице, без матери или старшей сестры, без овцы, без охапки сена или корзины с инжиром, то про нее опять скажут: «шармута».
Девушка должна быть замужем, чтобы иметь право смотреть вперед, заходить в лавку торговца, делать эпиляцию и носить украшения.

Всей этой истории могло бы и не быть, если бы отец выдал Суад замуж. Она бы ушла в другой дом, сносила побои мужа, рожала детей и чувствовала бы себя свободной. И даже, возможно, стала бы носить обувь, как богатая женщина из дома по соседству, к чьим стопам никогда не прилипали дорожные колючки. Но перед Суад была Кайнат, которой суждено было стать старой девой и сломать тем самым не только свою жизнь, но и жизнь следующей по старшинству сестры.

Наверное, правильнее сказать, что было две Суад. Одна – неграмотная арабская девочка, ведущая хозяйство, избиваемая за малейшую провинность до полусмерти, насмотревшаяся на смерть своих сестер от рук матери и брата, никуда не выходившая из дому без коз или родителей, всей душой желавшая выйти замуж и сожженная заживо мужем старшей сестры по решению семейного совета за внебрачную беременность.

Я помню, что даже поднос с чаем надо было подавать мужчинам в семье, подползая на коленях и считая шаги, согнув спину и не говоря ни слова.

Я очень хорошо его вижу, моего отца. Я никогда не смогу его забыть, будто его фотография приклеена у меня в голове. Он сидит перед домом, как король у дворца, с красно-белым платком на голове, скрывающим его лысый рыжий череп. На нем ремень, а на коленях согнутых ног лежит палка. Я очень хорошо его вижу, маленького и злобного, — он расстегивает свой ремень и кричит: «Почему овцы вернулись одни?»
Он хватает меня за волосы и тащит по земле на кухню. Он бьет меня, пока я стою на коленях, он тянет меня за косу, как будто хочет ее оторвать, а потом отрезает ее огромными овечьими ножницами. У меня нет больше волос. Я могу плакать, кричать, умолять, но получу только пинки ногами. Это ведь я виновата.
Было очень жарко, и я заснула вместе с сестрой, а овцы ушли. Он бил нас так сильно своей палкой, что иногда я не могла заснуть, не могла лечь ни на правый, ни на левый бок, так мне было больно. Кажется, нас били палкой или ремнем каждый день. День без побоев — это было что-то из ряда вон выходящее.
Может быть, как раз тогда нам с Кайнат связали руки за спиной и ноги, заткнули рты платком, чтобы мы не могли кричать, и привязали. Так мы оставались всю ночь — привязанными к перекладине в конюшне, с животными, но хуже, чем животные.

Когда я исчезла из нашей деревни, моей матери должно было быть не более сорока. Она уже родила двенадцать или четырнадцать детей. У нее осталось пять или семь. Она задушила остальных? Экая важность! Это совершенно нормально.

Брат, муж сестры, дядя, неважно кто, имеют обязанность — защищать честь семьи. Они имеют право решать, жить или умереть их женщинам. Если отец или мать говорят сыну: «Твоя сестра согрешила, ты должен ее убить...»,— он это исполняет ради чести семьи, таков закон.

С того момента, как Нура вышла замуж, она больше не должна приходить в отчий дом. Впрочем, у нее нет и причин приходить туда, ведь она занята собственной семьей. И, однако, через некоторое время после свадьбы, во всяком случае, меньше чем через месяц, она пришла домой к матери, жаловалась ей и плакала. Поскольку я не могла спросить, что произошло, я подглядывала с верха лестницы, чтобы попытаться понять.
Нура показывала ей следы побоев. Хуссейн так ее бил, что синяки у нее были даже на лице. Она спустила штаны, чтобы показать свои фиолетовые бедра, и мама заплакала. Должно быть, он таскал ее за волосы по земле, мужчины все делают так. Но я не знала, почему Хуссейн так ее бил. Случается, что молодая жена не очень-то хорошо знает, как приготовить поесть, забудет посолить, не подаст соус, потому что она забыла подлить в него воды... всего этого вполне достаточно, чтобы заслужить побои. Нура пришла жаловаться матери, потому что отец слишком жесток, и отослал бы ее обратно, даже не выслушав. Мама ее выслушала, но не стала утешать, она просто сказала: «Это твой муж, ничего страшного, тебе надо вернуться к нему».
И Нура вернулась. Избитая, как и была. Она вернулась к своему мужу, который воспитывал ее палкой.
У нас нет выбора. Даже если нас душат, у нас нет выбора.

Вторая Суад родилась, или даже возродилась, в возрасте двадцать с небольшим в госпитале Швейцарии и приемной французской семье.

Я должна была выучить французский, слушая, как говорят другие люди и, заставляя себя повторять слова, смысл которых мне объясняли знаками: «Больно? Не больно? Есть? Пить? Спать? Ходить?» А я отвечала знаками «да» или «нет».

Неизвестно, как возрождаются фениксы, но появление новой Суад растянулось на долгие годы кошмара. Вначале она умирала в госпитале неподалеку от своей деревни. Голова припеклась к груди, руки не двигались, все тело было одной сплошной обгорелой раной, источавшей омерзительный запах и облезавшей кусками кожи. В глазах порядочных девушек из мусульманских семей она была шармутой – и ни одна медсестра не считала нужным подходить к обреченной на смерть. Даже стакан с ядом, принесенный матерью, чтобы наконец завершить эту позорную для семьи историю, Суад была бы счастлива выпить, так сильно ей хотелось пить. После рождения 7-месячного ребенка она весила 34 килограмма.

Если бы не Жаклин, история Суад была бы ненаписанной, маленький Маруан навеки остался бы незаконнорожденным и, скорее всего, прожил бы недолго. Но хрупкий борец швейцарского общества «Возникновение», нежная внешне и стальная изнутри женщина, сделала невозможное – Суад возродилась в далекой стране, к законам и языку которой неграмотная девочка привыкала безумно долго, а затем научилась читать и писать, работать на компьютере, сумела принять новые порядки и свыклась с тем, что даже в жару обязана носить наглухо закрытую одежду и распущенные волосы – чтобы скрыть безобразные шрамы, покрывавшие все тело, и остатки почти сгоревших ушей.

Сегодня Суад немногим больше 50. Она до сих пор скрывается, опасаясь нового покушения со стороны своей бывшей семьи, и панически боится огня. У нее есть Маруан  и две дочери, появившиеся в счастливом браке, история которого начиналась так же, как и приведший к трагедии быстротечный роман с Файезом – воспользовавшимся ею соседом, который обманул ее, обещав жениться. В обоих мужчин Суад влюбилась, почти не зная их лица – видя лишь ноги и автомобили, в которых они ездили.

Реальна ли Суад на самом деле – это вопрос, о котором до сих пор жарко спорят критики. Возможно, это просто страшная сказка со счастливым концом для избалованной равноправием Европы. Но в мире есть десятки маленьких деревушек, в которых домашняя скотина ценится куда больше дочери, беременные женщины бьют себя камнем по животу, чтобы избавиться от ребенка, по просьбе родителей брат душит сестру телефонным проводом, зять обливает беременную свояченицу бензином и поджигает, а на солнце равнодушно блестят наливными сочными ягодами виноградные гроздья и лопается перезревший инжир.

пятница, 15 октября 2010 г.

А. Гавальда "Я ее любил. Я его любила". Исповедь старого дурака.


В декабре этого года Анна Гавальда отметит свое сорокалетие. На сегодняшний день она является одной из самых популярных писательниц нашего времени. Разумеется, повесть "Я ее любил. Я его любила" - это одна из жемчужин творчества этой знаменитой женщины.

Героев повести легко запомнить, ведь их не так уж много. По сути, их двое: Хлоя и Пьер. А еще Жизнь. Которая сдавливает наших героев своими обручами так плотно, что, кажется, она материальна, стоит лишь протянуть руку - и ее можно пощупать.

Казалось бы, все внимание автора и читателя должно сосредоточиться на Хлое: брошенной с двумя детьми на руках, преданной и поломанной. Однако с первых же страниц мы сосредотачиваемся на Пьере. На его любви к Матильде, на его тщательно оберегаемой тайне, на его неразделенной боли. Пьер, властный и успешный Пьер, обнаживший самые потаенные частички своей души, не помог Хлое, но заставил ее задуматься.

Конечно, есть те повести, которые нужно цитировать, а не пересказывать. Особенно знаменитые диалоги (и монологи) героев Анны Гавальды.

Сколько времени помнишь запах человека, который тебя любил? А когда сама перестаешь любить? Мне нужны песочные часы.

Когда-нибудь потом Хлоя переболеет. Когда-нибудь ее горе отступит на второй план. А пока что, сиротливо и неприкаянно бродя по даче, на которой она когда-то была счастлива, в жизни Хлои нет ничего кроме боли, обиды, тоски и свекра, который любит ее больше родных детей.

Ты мне ближе дочери. Моя собственная дочь никогда не скажет мне, что я старый дурак, про себя подумает, что я дурак, да и только!

Еиднственное, что осталось у Хлои - это способность иронизировать, самооборона маленького осиротевшего цветка.

Я ждала его к ужину. Ждала часами. Часто даже засыпала… Он, в конце концов, возвращался - понурый, с виноватым лицом. Я шла на кухню, потягиваясь. Старалась взбодриться. Он, конечно, не хотел, есть, у него совершенно пропал аппетит - на это ему совести хватало. Возможно, они успевали перекусить вместе? Вполне…

Но негоже так долго останавливаться на Хлое, обделяя вниманием Пьера. Встреча с Матильдой перевернула всю его жизнь, но он так и не набрался смелости сделать решающий шаг. Или просто не понял, чего же он хочет. А она ждала...

Ждала, и плакала, и снова ждала, и писала длинные-длинные списки всего, чем бы ей хотелось с ним заняться: от совместных покупок до дружного поедания креветок. Женщина, которой не хватало повседневности...

Игра двоих взрослых людей. Игра в циничность и жесткость, ранящая сердце, игра в равнодушие, опаляющая душу. Вечная, непрерывная, непрекращаемая игра, которой суждено было однажды прерваться. И она прервалась. Когда ушла Матильда. Ушла оскорбленная, униженная, словно получившая пощечину. Ушла, сказав своему единственному мужчине о том, что ждет ребенка, и получив самый мерзкий в мире вопрос: "От кого?"

Впрочем, пора заканчивать пересказ книги. Напоследок лишь необходимо процитировать лучший из лучших диалогов Анны Гавальды:



- Вы ее любили?
- Да.
- Как сильно?
- Я ее любил.

воскресенье, 29 августа 2010 г.

Г. Ибсен "Кукольный дом". Царство белочек, кошечек и птичечек.

Когда юность впервые приближается к таинственному порогу любви, все слова кажутся банальными для выражения того сокровенного, что обволакивает души и сердца. Тем более ненужными становятся имена. Именно так появляются неисчислимые зайки, котики, масики и прочая милая влюбленному сердцу белиберда.

Но время проходит, и молодые люди непременно оказываются перед выбором: расстаться и сохранить нежную память о кошачье-заячьем зверинце или же соединить свои судьбы в единое целое и выйти на качественно новый уровень отношений, где масикам и кукусикам места, как правило, нет.

У Торвальда и Норы, родителей троих детей, имен, казалось бы, не существует: все сплошь жаворонки да белочки. И такой липкой фальшью веет от этой нежности, что с первых страниц листающие книгу пальцы кажутся вымазанными в меду.

Вечная трагедия красивой женщины - быть куклой вначале в родительском доме, затем - в мужнином. И как ты ни бейся, как ни старайся, ты навсегда останешься очаровательной глупышкой, капризной мотовкой и несмышленой белочкой. Или жаворонком.

Нора, нашедшая деньги на лечение мужа, им же обвинена в бесчестии. То есть проблема даже не столько в том, что она подделала подпись и тайно работала, чтобы выплатить долг. Нет, проблема в том, что эта куколка, служащая для украшения дома, оказалась живым человеком, и даже (о, горе!) человеком деятельным. Единственное, чего боится Торвальд - это скандала. Как только эта угроза исчезает, он тут же снова становится милым и улыбчивым со своей женой. Вот только Нора, понявшая всю цену "любви" своего супруга больше не хочет быть его игрушкой. Открытый финал типичной истории.

суббота, 21 августа 2010 г.

Ю.В. Трифонов "Дом на набережной". Основы пресмыкания.

Есть люди с философией рабов. И не то что бы глупые, и не то что бы подлые - так, нечто среднее. Обычно их считают исполнительными работниками, добропорядочными гражданами и примерными семьянинами. А потом, в один прекрасный (или не очень) день, это средоточие добродетелей вдруг выкидывает такой фортель, которого от них ну никак не ожидаешь. И самое интересное, что руководствуются они не злостью, не завистью, не иными серьезными пороками. Нет, все гораздо хуже: над ними довлеет желание быть "как все". Кто все? Непонятно. Как они себя ведут? Неизвестно. Но надо. И вот это глупое, губительное, рабское желание обычно портит жизнь нескольким людям сразу. Эдакая чернильная бомбочка: масса невелика, но сила удара...

Помнит ли кто-нибудь первую реакцию Глебова на давление со стороны учебной части по поводу Ганчука? Этот юный олух резко осознает, что его любовь к Соне, Ганчуковской дочери, не так уж и сильна. То есть та Соня, чьим телом и достатком он так упивался, стала в один миг куда менее привлекательной.

Также интересно проследить отношение Глебова к разворачивающейся вокруг него интриге. Кто бы ни переманивал его на свою сторону, он лишь боится за собственную шкуру, ни на секунду не задумываясь об ударе, который он нанесет Николаю Васильевичу, и о боли, которую испытает Соня.

Каждый поступок меняет человеческую жизнь, дает опыт, вносит коррективы в список ценностей. Только рабы не совершают поступков, они созданы для разрушения и пресмыкания.

пятница, 6 августа 2010 г.

О. Генри "Трест, который лопнул". Компаньоны с большой буквы.

Основа успеха любого бизнеса - это вовсе не первоначальный капитал, политико-экономическая ситуация в стране и улыбка Фортуны. Основа основ деловых успехов - это надежные компаньоны. Те, которые, как говорится, в огонь и в воду, в налоговую и к недовольным потребителям. Те, на которых можно положиться с закрытыми глазами.

Что интересно, как дружба, так и ненависть, могут стать залогом удачи или провала. Тут уж нет единого правила, сколько бы умных и не очень статей было на эту тему написано. Наверняка и Джефф Питерс, вдыхая пахнущий дождем воздух Птичьего Города на реке Рио-Гранде, даже предположить не мог, что идея суперприбыльного бизнеса провалится благодаря Энди Такеру.

Казалось бы, сыграй на пороках других - и денежки потекут рекой. Ан нет! Оказалось, что свои слабости тоже не контролируются. Получается эдакий замкнутый круг, выхода из которого нет. Но, согласитесь, как обидно, что человеческая слабость способна погубить даже самую продуманную концепцию!

Кстати, знаете, о чем я думаю? О том, что протрезвевший Энди Такер наверняка расстроился от содеянного гораздо сильней, чем Джефф Питерс. Все же, хоть и слабое, но утешение.