вторник, 16 августа 2011 г.

Суад "Сожженная заживо". Две жизни одной женщины.

Это случилось на западном берегу реки Иордан, в забытой Аллахом деревушке, где лопается на солнце перезревший инжир, блестят наливными сочными ягодами виноградные гроздья, подолгу пасутся на холмах стада коз, мужчины ежедневно избивают своих дочек и сестер, а матери душат новорожденных дочерей.

Я девушка, а девушка должна идти быстро, низко опустив голову, словно она считает шаги. Глаза ее не должны ни подниматься, ни уходить вправо и влево от дороги, потому что, если вдруг встретятся с глазами мужчины, вся деревня сочтет, что она шармута.
Если замужняя соседка, или старуха, или кто угодно заметит девушку одну на улице, без матери или старшей сестры, без овцы, без охапки сена или корзины с инжиром, то про нее опять скажут: «шармута».
Девушка должна быть замужем, чтобы иметь право смотреть вперед, заходить в лавку торговца, делать эпиляцию и носить украшения.

Всей этой истории могло бы и не быть, если бы отец выдал Суад замуж. Она бы ушла в другой дом, сносила побои мужа, рожала детей и чувствовала бы себя свободной. И даже, возможно, стала бы носить обувь, как богатая женщина из дома по соседству, к чьим стопам никогда не прилипали дорожные колючки. Но перед Суад была Кайнат, которой суждено было стать старой девой и сломать тем самым не только свою жизнь, но и жизнь следующей по старшинству сестры.

Наверное, правильнее сказать, что было две Суад. Одна – неграмотная арабская девочка, ведущая хозяйство, избиваемая за малейшую провинность до полусмерти, насмотревшаяся на смерть своих сестер от рук матери и брата, никуда не выходившая из дому без коз или родителей, всей душой желавшая выйти замуж и сожженная заживо мужем старшей сестры по решению семейного совета за внебрачную беременность.

Я помню, что даже поднос с чаем надо было подавать мужчинам в семье, подползая на коленях и считая шаги, согнув спину и не говоря ни слова.

Я очень хорошо его вижу, моего отца. Я никогда не смогу его забыть, будто его фотография приклеена у меня в голове. Он сидит перед домом, как король у дворца, с красно-белым платком на голове, скрывающим его лысый рыжий череп. На нем ремень, а на коленях согнутых ног лежит палка. Я очень хорошо его вижу, маленького и злобного, — он расстегивает свой ремень и кричит: «Почему овцы вернулись одни?»
Он хватает меня за волосы и тащит по земле на кухню. Он бьет меня, пока я стою на коленях, он тянет меня за косу, как будто хочет ее оторвать, а потом отрезает ее огромными овечьими ножницами. У меня нет больше волос. Я могу плакать, кричать, умолять, но получу только пинки ногами. Это ведь я виновата.
Было очень жарко, и я заснула вместе с сестрой, а овцы ушли. Он бил нас так сильно своей палкой, что иногда я не могла заснуть, не могла лечь ни на правый, ни на левый бок, так мне было больно. Кажется, нас били палкой или ремнем каждый день. День без побоев — это было что-то из ряда вон выходящее.
Может быть, как раз тогда нам с Кайнат связали руки за спиной и ноги, заткнули рты платком, чтобы мы не могли кричать, и привязали. Так мы оставались всю ночь — привязанными к перекладине в конюшне, с животными, но хуже, чем животные.

Когда я исчезла из нашей деревни, моей матери должно было быть не более сорока. Она уже родила двенадцать или четырнадцать детей. У нее осталось пять или семь. Она задушила остальных? Экая важность! Это совершенно нормально.

Брат, муж сестры, дядя, неважно кто, имеют обязанность — защищать честь семьи. Они имеют право решать, жить или умереть их женщинам. Если отец или мать говорят сыну: «Твоя сестра согрешила, ты должен ее убить...»,— он это исполняет ради чести семьи, таков закон.

С того момента, как Нура вышла замуж, она больше не должна приходить в отчий дом. Впрочем, у нее нет и причин приходить туда, ведь она занята собственной семьей. И, однако, через некоторое время после свадьбы, во всяком случае, меньше чем через месяц, она пришла домой к матери, жаловалась ей и плакала. Поскольку я не могла спросить, что произошло, я подглядывала с верха лестницы, чтобы попытаться понять.
Нура показывала ей следы побоев. Хуссейн так ее бил, что синяки у нее были даже на лице. Она спустила штаны, чтобы показать свои фиолетовые бедра, и мама заплакала. Должно быть, он таскал ее за волосы по земле, мужчины все делают так. Но я не знала, почему Хуссейн так ее бил. Случается, что молодая жена не очень-то хорошо знает, как приготовить поесть, забудет посолить, не подаст соус, потому что она забыла подлить в него воды... всего этого вполне достаточно, чтобы заслужить побои. Нура пришла жаловаться матери, потому что отец слишком жесток, и отослал бы ее обратно, даже не выслушав. Мама ее выслушала, но не стала утешать, она просто сказала: «Это твой муж, ничего страшного, тебе надо вернуться к нему».
И Нура вернулась. Избитая, как и была. Она вернулась к своему мужу, который воспитывал ее палкой.
У нас нет выбора. Даже если нас душат, у нас нет выбора.

Вторая Суад родилась, или даже возродилась, в возрасте двадцать с небольшим в госпитале Швейцарии и приемной французской семье.

Я должна была выучить французский, слушая, как говорят другие люди и, заставляя себя повторять слова, смысл которых мне объясняли знаками: «Больно? Не больно? Есть? Пить? Спать? Ходить?» А я отвечала знаками «да» или «нет».

Неизвестно, как возрождаются фениксы, но появление новой Суад растянулось на долгие годы кошмара. Вначале она умирала в госпитале неподалеку от своей деревни. Голова припеклась к груди, руки не двигались, все тело было одной сплошной обгорелой раной, источавшей омерзительный запах и облезавшей кусками кожи. В глазах порядочных девушек из мусульманских семей она была шармутой – и ни одна медсестра не считала нужным подходить к обреченной на смерть. Даже стакан с ядом, принесенный матерью, чтобы наконец завершить эту позорную для семьи историю, Суад была бы счастлива выпить, так сильно ей хотелось пить. После рождения 7-месячного ребенка она весила 34 килограмма.

Если бы не Жаклин, история Суад была бы ненаписанной, маленький Маруан навеки остался бы незаконнорожденным и, скорее всего, прожил бы недолго. Но хрупкий борец швейцарского общества «Возникновение», нежная внешне и стальная изнутри женщина, сделала невозможное – Суад возродилась в далекой стране, к законам и языку которой неграмотная девочка привыкала безумно долго, а затем научилась читать и писать, работать на компьютере, сумела принять новые порядки и свыклась с тем, что даже в жару обязана носить наглухо закрытую одежду и распущенные волосы – чтобы скрыть безобразные шрамы, покрывавшие все тело, и остатки почти сгоревших ушей.

Сегодня Суад немногим больше 50. Она до сих пор скрывается, опасаясь нового покушения со стороны своей бывшей семьи, и панически боится огня. У нее есть Маруан  и две дочери, появившиеся в счастливом браке, история которого начиналась так же, как и приведший к трагедии быстротечный роман с Файезом – воспользовавшимся ею соседом, который обманул ее, обещав жениться. В обоих мужчин Суад влюбилась, почти не зная их лица – видя лишь ноги и автомобили, в которых они ездили.

Реальна ли Суад на самом деле – это вопрос, о котором до сих пор жарко спорят критики. Возможно, это просто страшная сказка со счастливым концом для избалованной равноправием Европы. Но в мире есть десятки маленьких деревушек, в которых домашняя скотина ценится куда больше дочери, беременные женщины бьют себя камнем по животу, чтобы избавиться от ребенка, по просьбе родителей брат душит сестру телефонным проводом, зять обливает беременную свояченицу бензином и поджигает, а на солнце равнодушно блестят наливными сочными ягодами виноградные гроздья и лопается перезревший инжир.

2 комментария:

  1. Это одно из самых животрепещущих произведений, когда-либо мною прочитанных.

    ОтветитьУдалить
  2. Согласна, от него трудно оторваться.

    ОтветитьУдалить

Ваше мнение важно